Книги о Тамани: Соколов. В.В статья: "Лермонтов в Тамани"

Эту статью, по просьбе: А. Маркевича. Сам. Соколов прислал ему  в 1919 г., за несколько месяцев до смерти, для помещения в Известиях Таврической Ученой Архив­ной Комиссии. Но издание Известий вскоре приостановилось, и только, с возобно­влением выхода их в свет, она там была напечатана. (в 1928 году).

В.В.Соколов "Лермонтов в Тамани"

М. Ю. Лермонтов, направляясь по делам службы в Геленджик, по­сетил в 1837 году Тамань, и с тех пор многие тщетно старались установить, где именно останавливался поэт. Лица, которые интересовались этим, в виду различных трудностей, бросали свои изыскания на половине дороги, а то и с  первых шагов.

Из рассказа самого Лермонтова „Тамань" видно, что остановился он в небольшой, сырой хатенке, под камышовой крышей, на самом об­рыве кручи, недалеко от пристани. Во дворе была еще одна хатенка „менее и древнее первой". Молва называет „домиком Лермонтова"— дом наследников Савельевых, стоящий в настоящее время на самом обрыве. Действительно, описание Лермонтова очень близко подходит к месту, занимаемому ныне дворами Левицкого и наследников Савельевых, но дома, имеющиеся в этих дворах, построены много позже 1837 года; на границе же этих дворов был фундамент старого разрушенного дома, и такой же фундамент был на обрыве двора наследников Савельевых, уже давно свалившийся в море с обрывами  кручи.

Из купчей, составленной в 1815 году, имеющейся у наследников Савельевых и любезно предоставленной в мое распоряжение А. А. Са­вельевым, в четвертой записи видно, что в 1828 году сентября 24 Елисавета Лебедева продала дом свой с двором за 100 рублей войска Чер­номорского казаку Федору Миснику. Мисник владел домом и в 1837 году. В купчей, начиная с 1815 года, говорится только об одном доме, при чем цена на него при первой продаже была 200 рублей, а затем при перепродаже падала, дойдя в 1828 году до 100 рублей. Отсюда ясно, что дом не ремонтиро­вался и все ветшал. Другой дом, очевидно, был построен уже Мисником в период с 1828 по 1837 год и немного дальше от обрыва, так как первый дом грозил рухнуть вместе с кручей. В этом-то более новом доме, фундамент которого сохранялся до последнего времени на рубеже дворов Левицкого и Савельевых, и останавливался Лермонтов. Из опи­сания Лермонтова: „на дворе, обведенном оградой из булыжника, стояла избочась другая лачужка, менее и древнее первой. Берег обрывом спу­скался к морю почти у самых стен ее"... довольно определенно под­тверждается уже высказанное нами. Хата, в которой остановился Лер­монтов, была более удалена от пристани, и тут же недалеко, где теперь находится таможенная застава, есть спуск к морю, которым, очевидно, и пользовались контрабандисты в своих наездах. Все это, конечно, хотя и стоящие близко к истине,  по предположения.

В поисках дома, где останавливался Лермонтов, я расспрашивал таманских старожилов, большинство которых или совершенно ничего не знали, или же называли, опять-таки по наслышке, дом какой-то казачки Червоной, жившей в   том же месте, где дома Левицкого и Савельевых.

Но так  как в   вышеприведенной  купчей такого лица  не указывается,  то и отнести  его нужно было  к какому-то мифу  или  недоразумению.

В примечаниях к „Герою нашего времени" Лермонтова, изданному в 1911 году Академией Наук, в томе 4, стр. 374, сказано: „В этом рас­сказе („Тамань") описано истинное происшествие, случившееся с Лер­монтовым во время квартирования его в Тамани, в 1837 году, у казачки Царыцыхи". Эта „Царыцыха" еще хуже запутывала дело и являлась новым камнем преткновения к раскрытию истины, так как никто из ста­риков никакой „Царыцыхи" не знал. Таким образом, изыскания мои дальше  этого не подвигались вперед.

Наконец, из разговора с одним 80-летним стариком (В. Л. Деревенцем) мне случайно пришлось узнать, что уличная кличка Мисника была „Цариннык" '.

Случайно брошенное слово, по созвучию своему столь сходное со словом „Царыцыха" и связанное с фамилией Мисника, сразу осветило темноту прошлого и подало прочную нить для разыскания: кличка жен­щины должна быть „Цариннычка", что не понимавшим малороссийского слова было, вероятно,  переделано в  „Царыцыху".

После этого я обратился к внуку Федора Мисника-Герасиму Гри­горьевичу, старожилу ст. Таманской, который подтвердил, что деда, да долгое время и отца его называли, по-уличному, „Царинныком". Кроме того, он рассказал мне еще и следующее: дворы на берегу моря, при­надлежащие ныне Левицкому и наследникам Савельевым, составляли один двор и принадлежали его деду, которого все в станице знали не под фамилией, а под упомянутой выше уличной кличкой. Кроме пастьбы скота в „царине", дед занимался и рыбной ловлей, для чего имел у себя несколько баркасов. Этими баркасами за плату широко пользовались контрабандисты-татары, притон которых был тут же, под кручей, на бе­регу моря, где ныне дом наследников Барабашевых. Одна из дочерей Федора Мисника жила тут же во дворе, в более новой хате, с приживал­кой, старухой Червоной. Эта Червоная слыла гадалкой-колдуньей и по­могала контрабандистам, тем более, что сама хозяйка сильно благово­лила к одному из них. В этот-то дом молодой „Цариннычки" и попал Лермонтов.                                                              

Почему Федор Мисник дал такую свободу своей красивой дочери, будет весьма понятно, если мы скажем, что он редко жил дома, а свою законную жену, мать Лермонтовской „Ундины", прогнал вовсе из дому; кроме того, дочь своим близким знакомством с контрабандистами давала ему порядочный заработок.

Мать Герасима Мисника (внука), во время ссор со своим мужем, очень часто корила последнего его родственниками. Тут-то в порыве злобы и по малорусскому обычаю вспоминались все грехи родственников: отца, матери, а главным образом сестры, которая жила незаконно с та­тарином, воровала и даже чуть не убила заехавшего к ним офицера. Фамилии офицера она, конечно, не знала, но об этом не трудно дога­даться. Не думаю, чтобы она, женщина совершенно неграмотная, могла сочинить столь подходящую историю; сына же ее Герасима я знаю, как человека правдивого, и припомнил он все это только потому, что я об­ратился к нему за разъяснением. Куда девался слепой и кто он был, Мисник не знает, тетка же Мисника, „Лермонтовская Ундина", вышла в конце концов замуж за солдата ст.  Петровской Тельмена.

В  Тамани, много   лет  тому  назад, жил   слепой   старик-звонарь, по кличке „Яшка". Молва обратила его в „Лермонтовского слепого"; из рас-

1   „Цариннык" от слова   „царина"    часть степи,  оставленная под сенокос или  паст­бище для скота; отсюда человек» стерегущий  „царину",-„цариннык".

опросов местной учащейся молодежи смышленый старик быстро уло­вил, что от него хотят, а прибыль в виде чаевых заставила его также быстро выучить историю ,,Лермонтовского слепого" и широко ею поль­зоваться, особенно дурача заезжавших в Тамань туристов. Версия о „Лер­монтовском слепом" в связи с таманским слепцом „Яшкой" попала и на страницы „Нового Времени" и под пером Борея выросла в легенду1. Слепой „Яшка"-таманский житель, был казак Рябушка, и весьма странно то, что никто не справился, как фамилия слепого и сколько ему лет; лета сразу бы выдали незамысловатую „проделку" слепого, а фамилия помогла бы найти в Тамани его родственников и вывести все на чи­стую воду.

В заключение скажу, что в своей повести Лермонтов хотя описал и „истинное происшествие", но сильно его опоэтизировал; особенно это сказывается в словах красивой, чисто русской песни, сочиненной самим поэтом  и вложенной  в уста малоросски, так ему понравившейся.

 

Примечание. Прибавлю, что в 1926 г.. во время экскурсии в Тамань членов Керченской археологической конференции, сообщение (статья) уже тогда покойного В. В. Со­колова  было проверено на месте и оказалось вполне точным.

 

 

 

 

 Отдых на азовском море

Copyright © www.taman-more.ru 2010-2018